сцена смерти мермеладова

49 (547) / Не вырубишь топором

Не вырубишь топором / Искусство

Питерский режиссер Дмитрий Светозаров снимает телесериал по роману Достоевского Преступление и наказание

Известно, что имперский фасад замечательного города Санкт-Петербурга - с нарядной толпой, во всякий день и час фланирующей по Невскому, с лепниной, кариатидами, дворцами и фонтанами - никак не отразился в романе Федора Михайловича Достоевского Преступление и наказание. Напротив, уже в первой главе блистательная столица Российской империи описана чуть ли не с омерзением: нестерпимая вонь из распивочных, особенная летняя вонь, духота и толкотня так и преследуют Родиона Романовича Раскольникова, юноши с расстроенными нервами. Всюду - грязь, скверные запахи, миазмы тления; как будто не кто иной, как сам Петербург, словно живое существо, донельзя порочное, нашептывает нашему герою нарушить первую христианскую заповедь.

Все эти грустные обстоятельства бытования бедного студента, снимавшего в петербургских углах жалкую каморку, на гроб-с похожую, описаны не раз и не два. Иные достоеведы, особенно так называемого советского периода, склонны обвинять в убийстве старухи-процентщицы не самого зарапортовавшегося студента, а исключительно его обиталище - то ли шкаф, то ли гроб. Отчасти, конечно, и они правы - в эдакой тесноте и антисанитарии человеку с фантазией никак невозможно, плохо кончится; правда, однако, и то, что квартирный вопрос здесь не на первом месте.

Впрочем, кому как: для съемочной группы Дмитрия Светозарова (постановщика Улиц разбитых фонарей и Агента национальной безопасности), снимающей сейчас в Петербурге сериал по знаменитому роману, этот самый квартирный вопрос буквально поперек горла. Еще немного, и пришлось бы выкручиваться при помощи декораций, картонного подобия среды обитания Раскольникова. Однако повезло: на Конюшенной площади, во дворе старых императорских конюшен, выстроившихся изящным полукругом, такое мрачное местечко нашлось. Прямо мистика какая-то, не иначе: здесь, говорит Светозаров, не было никакого ремонта с 1830 года, почти двести лет то есть. И если в других экранизациях классики в кадре видны, предположим, стеклопакеты, то здесь, во внутреннем дворе конюшен, нет ничего, что напоминало бы ХХI век. Счастливый Светозаров с комической гордостью предлагает полюбоваться выбитыми стеклами и облупившейся штукатуркой - словно какой-нибудь рачительный новорусский хозяин, демонстрирующий гостям свой евроремонт. Нагнувшись и сгорбившись, будто пролезаешь в пещеру, можно пройти и внутрь, в комнату Сонечки Мармеладовой: трогательное обиталище нестерпимой, вопиющей бедности - железная кровать, пошатнувшийся столик, кое-как застеленный старенькой скатеркой, пара кривых стульев, на которые можно сесть разве что в воображении...

Сегодня здесь будут снимать одну из важнейших сцен - визит Свидригайлова к Сонечке, до смерти ее напугавший. Свидригайлов (то есть Александр Балуев), с девчоночьими невидимками в кудрявых волосах, в хорошо сшитом сером фраке, то и дело бродит туда-сюда, примериваясь, очевидно, к важному монологу. Сонечка (Полина Филоненко, юная дебютантка), уже в полной выкладке, гриме и костюме, входя в роль, отчаянно прижимает руки к груди... И наконец откуда-то из подворотни появляется главный герой, гн Раскольников (Владимир Кошевой) - в столь ветхом, оборванном сюртуке, в каком, по выражению Достоевского, даже и привычный человек посовестился бы днем выходить. Безжалостные костюмеры настояли и на грязном белом воротничке, хотя сам Володя отчаянно умолял хотя бы о чистой рубашке: дескать, уж на прачку-то Раскольникову средств бы достало. Ан нет: в тексте есть прямое указание на ужасающее положение студента: несчастный был столь задавлен бедностью, что даже на стирку бы не хватило...

Услышав Володины стенания, иной театральный реформатор, у которого Гамлет расхаживает в плавках Адидас, криво бы ухмыльнулся: какая, к черту, разница? И в воротничке ли дело? Светозаров тем временем уверен, что и в воротничке - тоже: Пришлось все время наступать себе на горло, следуя роману буква в букву, - такую задачу я себе поставил. Скажем, важнейшая сцена, когда Сонечка читает Раскольникову Воскрешение Лазаря. Я бы, например, заставил читать ее по слогам, как едва грамотную. По складам читающая русская девочка символизировала бы здесь дохристианскую, неформальную доброту, особого рода народную религиозность, столь свойственную подобным ей людям. Но, к сожалению, это невозможно: Мармеладов, отец Сони, ясно говорит, что пытался пройти с ней курс истории с географией, стало быть, читать-то она точно умела.

Интересно, что подобная въедливость приводит порой к поразительным открытиям. Вроде того, что Свидригайлов на поверку оказывается не пожилым сладострастником, а мужчиной в самом что ни на есть расцвете (вычитано у самого автора) и мутным, как выразился Светозаров, зеркалом самого Достоевского, а не, скажем, Раскольникова. Что идет вразрез с классическим литературоведением, припечатавшим Свидригайлова как пародию на Родиона Романовича. Напротив, полагает Светозаров, частичная разгадка самого Достоевского - в образе Свидригайлова, с его потаенным, извращенным эротизмом, с вечными фантазмами и, главное, трагической утерей веры, приведшей, как известно, к самоубийству.

Хотя внешне этот герой, выписанный почти как бульварный злодей, на Достоевского абсолютно непохож. Вообще если внимательно читать роман, то выяснится, что Свидригайлов - интересный моложавый блондин (то есть вылитый Балуев), а Раскольников - замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами (точный портрет Владимира Кошевого). Правда, никаких указаний на этнический тип Раскольникова у Достоевского нет; и вот здесь Светозаров, мне кажется, слегка лукавит, выбрав на эту роль юного красавца родом из немецкой романтической поэзии. Ибо, полагает Светозаров, Раскольников не есть типично русское явление: топором взмахнул чисто по-русски, зато думал, готовился и рассуждал, каково оно будет, словно немец.

source